РАННЕХРИСТИАНСКОЕ ИСКУССТВО

    Тайное распространение, а затем официальное признание христианства в Древнем Риме не привело к резкому преобразованию способов художественного выражения. Лишь много позднее церковь в своем учении и идейно-воспитательной системе определит роль художественных образов и связанной с их производством деятельности. Раннехристианские общины, похоже, были столь мало заинтересованы в изобразительном воплощении религиозных тем, что либо свободно использовали языческие изображения, наполняя их аллегорическим значением, намекающим на новое религиозное верование, либо прибегали к изобразительным символам, имеющим смысл криптограмм. Сейчас доказано, что к намеку, аллегории или символу прибегали не из практической необходимости зашифровать христианский характер изображений, а в силу откровенного нежелания передавать в образах, в определенном мифологическом ключе новое представление о божественном.
    Позднее этот вопрос будет поставлен и разрешен в рамках христианской доктрины путем долгих и зачастую острых споров. Вначале же отсутствие собственно христианских изображений и частое обращение к классической иконографии объясняется сложностью и напряженностью общей обстановки в области культуры. Христианство было глубоко связано с двумя великими доктринами — эллинистической и иудейской, отношение которых к возможности передачи божественного в чувственно осязаемых формах совершенно противоположно: эллинистическая доктрина в силу своего классического происхождения представляет божественное начало не иначе, как в осязаемости природных и антропоморфных форм, иудейская — исключает и осуждает как идолопоклонство изображение Бога. Выступая в качестве учения, обобщавшего и преодолевавшего обе эти доктрины, христианство должно было также разрешить проблему изображения или отказа от изображения Бога в образах. Первоначальное решение состояло в использовании косвенных изобразительных средств, то есть изображений, передающих нечто, не соответствующее их привычному значению. Легко себе представить, что, идя по этому пути, христианство ускорило процесс разложения — впрочем, давно уже начавшийся — классических форм. Если, например, Орфей изображался как символ Христа, освобождающего души из преисподней, то ясно, что фигура Орфея становится лишь условным обозначением, в котором художник стремится не к передаче черт античного героя, а к воплощению сути, выходящей за пределы этого образа. Отношение христианства к богатейшему миру образов классического искусства было и по существу всегда оставалось положительным. Нельзя было, очевидно, предположить, что до Христа человечество жило, да еще накопило столько мудрости, без наставления свыше и в полном неведении Бога. Предполагалось, что божественное начало постигалось не прямым путем, а с помощью познания божественного устройства мира, которому, наряду с «натурфилософией», политическими и юридическими науками, способствовало классическое искусство. Обретенное откровение не перечеркивало и не обесценивало накопленные знания, а призывало идти дальше, то есть искать и выявлять трансцендентные истины, внешним проявлением которых служили явления природы и исторические события.
    Что же касается иконоборческих тенденций иудейской религии, то, принимая в принципе положение о невозможности совершенного изображения бесконечного Божества в пространственно ограниченных формах, христианство вместе с тем учитывало, что Бог ради спасения людей принял человеческий облик. В лоне церкви возникнут затем долгие и ожесточенные споры (которые приведут к изданию специальных декретов и к осуждению ереси) по поводу того, являлась ли божественной или божественно-человеческой природа Христа, но никто не мог отрицать, что благодаря явлению в человеческом образе Христос мог быть изображен; однако такого рода художественных изображений до нас не дошло. Мало или почти не говорилось о внешности Христа и в письменном источнике — Евангелии. Отсюда широкое использование символики, чаще всего почерпнутой из аллегорических образов классического искусства. Христианская иконография складывается много поздней, спустя несколько столетий после явления Христа, путем слияния символических мотивов с его историческими чертами, извлеченными из посланий евангелистов. Меньшие фигуры христианского Олимпа — рая — являются, в отличие от Олимпа эллинизма, мучениками и учителями церкви, которые в большинстве случаев отражали подлинные человеческие судьбы. Они добились святости своей целомудренной жизнью, и рассказ, в том числе образный, об их деяниях наверняка мог служить целям духовного воспитания христиан. Можно считать, что развитие христианского искусства в целом шло от символического изображения к историко-назидательному. Когда церковь станет играть руководящую роль по отношению к искусству, то она пойдет по стопам древнеримского государства, заменив гражданственные интересы религиозной целенаправленностью. Иными словами, она станет отрицать, что искусство может иметь значение само по себе, как выражение самобытной религиозности, но она признает его полезность для нравственного и религиозного воспитания верующих и встанет на путь тем большего его поощрения, чем больше нравственное воспитание и наставление верующих станет основой деятельности церкви.

 

         

 

Дополнительная информация

Японская гравюра неотделима от японской поэзии: трехстиший хокку и пятистиший танка. Гравюрами было принято украшать нишу токонома — средоточие красоты в доме. Графическое изображение часто дополнялось иероглифической записью стихотворения. Перед гравюрой ставился изысканный японский букет — икебана.

Чтение стихов, любование цветами и живописью, а также предметами материальной культуры — чашками, чайничками — было неизменной составляющей чайной церемонии, во время которой участники отрешались от всего бытового, мелочного и приобщались к прекрасному.